Неточные совпадения
— Да уж
в работниках не будете иметь недостатку. У нас целые деревни пойдут
в работы: бесхлебье такое, что и не запомним. Уж вот беда-то, что не хотите нас совсем взять, а отслужили бы
верою вам, ей-богу, отслужили. У вас всякому уму научишься, Константин Федорович. Так прикажите
принять в последний раз.
Четыре пересчитал, а пятую
принял не считая, на
веру, чтобы только
в карман да убежать поскорее.
— Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли Бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую, [Рыцарскую. (
Прим. Н.
В. Гоголя.)] чтобы стояли всегда за
веру Христову, а не то — пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.
Цель этой разнообразной и упорной работы сводилась к тому, чтоб воспитать русского обывателя европейцем и чтоб молодежь могла противостоять морально разрушительному влиянию людей, которые, грубо
приняв на
веру спорное учение Маркса, толкали студенчество
в среду рабочих с проповедью анархизма.
Она любила дарить ему книги, репродукции с модных картин, подарила бювар, на коже которого был вытиснен фавн, и чернильницу невероятно вычурной формы. У нее было много смешных
примет, маленьких суеверий, она стыдилась их, стыдилась, видимо, и своей
веры в бога. Стоя с Климом
в Казанском соборе за пасхальной обедней, она, когда запели «Христос воскресе», вздрогнула, пошатнулась и тихонько зарыдала.
И быстреньким шепотом он поведал, что тетка его, ведьма, околдовала его, вогнав
в живот ему червя чревака, для того чтобы он, Дронов, всю жизнь мучился неутолимым голодом. Он рассказал также, что родился
в год, когда отец его воевал с турками, попал
в плен,
принял турецкую
веру и теперь живет богато; что ведьма тетка, узнав об этом, выгнала из дома мать и бабушку и что мать очень хотела уйти
в Турцию, но бабушка не пустила ее.
Ведь коли бы я тогда веровал
в самую во истину, как веровать надлежит, то тогда действительно было бы грешно, если бы муки за свою
веру не
принял и
в поганую Магометову
веру перешел.
Тема случилась странная: Григорий поутру, забирая
в лавке у купца Лукьянова товар, услышал от него об одном русском солдате, что тот, где-то далеко на границе, у азиятов, попав к ним
в плен и будучи принуждаем ими под страхом мучительной и немедленной смерти отказаться от христианства и перейти
в ислам, не согласился изменить своей
веры и
принял муки, дал содрать с себя кожу и умер, славя и хваля Христа, — о каковом подвиге и было напечатано как раз
в полученной
в тот день газете.
— За ним потащилась Крицкая; она заметила, что Борюшка взволнован… У него вырвались какие-то слова о Верочке… Полина Карповна
приняла их на свой счет. Ей, конечно, не поверили — знают ее — и теперь добираются правды, с кем была
Вера, накануне рождения,
в роще… Со дна этого проклятого обрыва поднялась туча и покрыла всех нас… и вас тоже.
Например, если б бабушка на полгода или на год отослала ее с глаз долой,
в свою дальнюю деревню, а сама справилась бы как-нибудь с своими обманутыми и поруганными чувствами доверия, любви и потом простила, призвала бы ее, но долго еще не
принимала бы ее
в свою любовь, не дарила бы лаской и нежностью, пока
Вера несколькими годами, работой всех сил ума и сердца, не воротила бы себе права на любовь этой матери — тогда только успокоилась бы она, тогда настало бы искупление или, по крайней мере, забвение, если правда, что «время все стирает с жизни», как утверждает Райский.
Они прошли по лавкам.
Вера делала покупки для себя и для Марфеньки, так же развязно и словоохотливо разговаривая с купцами и с встречными знакомыми. С некоторыми даже останавливалась на улице и входила
в мелочные, будничные подробности, зашла к какой-то своей крестнице, дочери бедной мещанки, которой отдала купленного на платье ей и малютке ситцу и одеяло. Потом охотно
приняла предложение Райского навестить Козлова.
Он занялся портретом Татьяны Марковны и программой романа, которая
приняла значительный объем. Он набросал первую встречу с
Верой, свое впечатление, вставил туда,
в виде аксессуаров, все лица, пейзажи Волги, фотографию с своего имения — и мало-помалу оживлялся. Его «мираж» стал облекаться
в плоть. Перед ним носилась тайна создания.
Вера, узнав, что Райский не выходил со двора, пошла к нему
в старый дом, куда он перешел с тех пор, как Козлов поселился у них, с тем чтобы сказать ему о новых письмах, узнать, как он
примет это, и, смотря по этому, дать ему понять, какова должна быть его роль, если бабушка возложит на него видеться с Марком.
Она
принимала гостей, ходила между ними, потчевала, но Райский видел, что она, после визита к
Вере, была уже не
в себе. Она почти не владела собой, отказывалась от многих блюд, не обернулась, когда Петрушка уронил и разбил тарелки; останавливалась среди разговора на полуслове, пораженная задумчивостью.
— Я не надоел тебе,
Вера? — спросил он торопливо, — пожалуйста, не
прими этого за допытыванье, за допрос; не ставь всякого лыка
в строку. Это простой разговор…
С мыслью о письме и сама
Вера засияла опять и
приняла в его воображении образ какого-то таинственного, могучего, облеченного
в красоту зла, и тем еще сильнее и язвительнее казалась эта красота. Он стал чувствовать
в себе припадки ревности, перебирал всех, кто был вхож
в дом, осведомлялся осторожно у Марфеньки и бабушки, к кому они все пишут и кто пишет к ним.
Вера в полусне
приняла лекарство и вечером заснула крепко.
Бабушка машинально
приняла опять бразды правления над своим царством.
Вера усердно ушла
в домашние хлопоты, особенно заботилась о приданом Марфеньки и принесла туда свой вкус и труд.
— Без грозы не обойдется, я сильно тревожусь, но, может быть, по своей доброте, простит меня. Позволяю себе вам открыть, что я люблю обеих девиц, как родных дочерей, — прибавил он нежно, — обеих на коленях качал, грамоте вместе с Татьяной Марковной обучал; это — как моя семья. Не измените мне, — шепнул он, — скажу конфиденциально, что и
Вере Васильевне
в одинаковой мере я взял смелость изготовить
в свое время, при ее замужестве, равный этому подарок, который, смею думать, она благосклонно
примет…
Вера и бабушка стали
в какое-то новое положение одна к другой. Бабушка не казнила
Веру никаким притворным снисхождением, хотя, очевидно, не
принимала так легко решительный опыт
в жизни женщины, как Райский, и еще менее обнаруживала то безусловное презрение, каким клеймит эту «ошибку», «несчастье» или, пожалуй, «падение» старый, въевшийся
в людские понятия ригоризм, не разбирающий даже строго причин «падения».
И Татьяна Марковна, наблюдая за
Верой, задумывалась и как будто заражалась ее печалью. Она тоже ни с кем почти не говорила, мало спала, мало входила
в дела, не
принимала ни приказчика, ни купцов, приходивших справляться о хлебе, не отдавала приказаний
в доме. Она сидела, опершись рукой о стол и положив голову
в ладони, оставаясь подолгу одна.
До обеда
Вера оставалась с Татьяной Марковной, стараясь или скорее опасаясь узнать о мере, какую она могла
принять, чтоб Марк не ожидал ее
в беседке. Она решилась не отходить от нее и после обеда, чтоб она не поддалась желанию сама сойти с обрыва на свидание.
—
В городе заметили, что у меня
в доме неладно; видели, что вы ходили с
Верой в саду, уходили к обрыву, сидели там на скамье, горячо говорили и уехали, а мы с ней были больны, никого не
принимали… вот откуда вышла сплетня!
Вера пошла полууспокоенная, стараясь угадать, какую меру могла бы
принять бабушка, чтоб помешать Марку ждать ее завтра
в беседке. Она опасалась, чтобы Татьяна Марковна, не знающая ничего о страсти Райского, не поручила ему пойти, не предварив ее о том, а он, не приготовленный, мог поступить, как внушало ему его еще не вполне угасшее корыстное чувство и фантазия.
«Ну, как я напишу драму
Веры, да не сумею обставить пропастями ее падение, — думал он, — а русские девы
примут ошибку за образец, да как козы — одна за другой — пойдут скакать с обрывов!.. А обрывов много
в русской земле! Что скажут маменьки и папеньки!..»
В гостиной все были
в веселом расположении духа, и Нил Андреич, с величавою улыбкой,
принимал общий смех одобрения. Не смеялся только Райский да
Вера. Как ни комична была Полина Карповна, грубость нравов этой толпы и выходка старика возмутили его. Он угрюмо молчал, покачивая ногой.
Он потрясал
в воздухе своей винтовкой.
В таком возбужденном состоянии я никогда его не видывал.
В глазах Дерсу была видна глубокая
вера в то, что тигр, амба, слышит и понимает его слова. Он был уверен, что тигр или
примет вызов, или оставит нас
в покое и уйдет
в другое место. Прождав 5 минут, старик облегченно вздохнул, затем закурил свою трубку и, взбросив винтовку на плечо, уверенно пошел дальше по тропинке. Лицо его снова стало равнодушно-сосредоточенным. Он «устыдил» тигра и заставил его удалиться.
Вера Павловна не сказала своим трем первым швеям ровно ничего, кроме того, что даст им плату несколько, немного побольше той, какую швеи получают
в магазинах; дело не представляло ничего особенного; швеи видели, что
Вера Павловна женщина не пустая, не легкомысленная, потому без всяких недоумений
приняли ее предложение работать у ней: не над чем было недоумевать, что небогатая дама хочет завести швейную.
На другой день Лопухов отнес
в контору «Полицейских ведомостей» объявление, что «
Вера Павловна Лопухова
принимает заказы на шитье дамских платьев, белья» и т. д., «по сходным ценам» и проч.
Вера Павловна, слушая такие звуки, смотря на такое лицо, стала думать, не вовсе, а несколько, нет не несколько, а почти вовсе думать, что важного ничего нет, что она
приняла за сильную страсть просто мечту, которая рассеется
в несколько дней, не оставив следа, или она думала, что нет, не думает этого, что чувствует, что это не так? да, это не так, нет, так, так, все тверже она думала, что думает это, — да вот уж она и
в самом деле вовсе думает это, да и как не думать, слушая этот тихий, ровный голос, все говорящий, что нет ничего важного?
Многого
в них я не могу ни
принять, ни разделить, но
в то же время ощущал всю неразрывность Вашей связи с Россией, а следовательно, с моей
верой и любовью…» (ОР РГБ.
На этой
вере друг
в друга, на этой общей любви имеем право и мы поклониться их гробам и бросить нашу горсть земли на их покойников с святым желанием, чтоб на могилах их, на могилах наших расцвела сильно и широко молодая Русь!». [«Колокол», 15 января 1861. (
Прим. А. И. Герцена.)]
В десятом часу утра камердинер, сидевший
в комнате возле спальной, уведомлял
Веру Артамоновну, мою экс-нянюшку, что барин встает. Она отправлялась приготовлять кофей, который он пил один
в своем кабинете. Все
в доме
принимало иной вид, люди начинали чистить комнаты, по крайней мере показывали вид, что делают что-нибудь. Передняя, до тех пор пустая, наполнялась, даже большая ньюфаундлендская собака Макбет садилась перед печью и, не мигая, смотрела
в огонь.
Вот как выражает Белинский свою социальную утопию, свою новую
веру: «И настанет время, — я горячо верю этому, настанет время, когда никого не будут жечь, никому не будут рубить головы, когда преступник, как милости и спасения, будет молить себе конца, и не будет ему казни, но жизнь останется ему
в казнь, как теперь смерть; когда не будет бессмысленных форм и обрядов, не будет договоров и условий на чувства, не будет долга и обязанностей, и воля будет уступать не воле, а одной любви; когда не будет мужей и жен, а будут любовники и любовницы, и когда любовница придет к любовнику и скажет: „я люблю другого“, любовник ответит: „я не могу быть счастлив без тебя, я буду страдать всю жизнь, но ступай к тому, кого ты любишь“, и не
примет ее жертвы, если по великодушию она захочет остаться с ним, но, подобно Богу, скажет ей: хочу милости, а не жертв…
Катеньку поместили
в комнате возле Вареньки и Дуни. Все вечера девушки втроем проводили
в беседах, иной раз зайдет, бывало, к ним и Марья Ивановна либо Варвара Петровна. А день весь почти девушки гуляли по́ саду либо просиживали
в теплице; тогда из богадельни приходили к ним Василиса с Лукерьюшкой. Эти беседы совсем почти утвердили колебавшуюся Дуню
в вере людей Божиих, и снова стала она с нетерпеньем ждать той ночи, когда
примут ее во «святый блаженный круг верных праведных». Тоска, однако, ее не покидала.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба
в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре
в году к попу на дух ходят и причастье
принимают, а все же ихняя
вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя
вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
— Уговаривала ее… Что знаю, как умею, все рассказала ей, — ответила Варенька. — Но без
веры она слова мои
принимала. Только раз спросила у меня, кто может рассеять сомненья ее и утвердить
в праведной
вере. Я на тетеньку указала.
А так как Василий Борисыч
в скором времени возвращается
в Москву и по всей чаянности станет укорять нас, что не хотели послушать его уговоров и
принять того Антония, о чем он всеусердно старался, так ты и
в Питере и будучи
в Москве предвари и всем благодетелям нашим возвести, что не
приняли мы того Антония не ради упорства и желая с ними раздора, но токмо осмотрительного ради случая; общения же ни с кем не разрываем и по-прежнему желаем пребывать
в согласии и
в единении
веры.
Так тверда наша
вера в этот мир, что наше отношение к этому миру
принимает форму принуждающую, обязывающую, связывающую, т. е. форму знания.
— Не стану я
принимать его глупых лекарств! — воскликнула она и, выхватив рецепт, разорвала его
в клочки. Я не протестовал; у меня
в душе было то же чувство, и всякая
вера пропала
в лечение, назначенное этим равнодушным, самодовольным человеком, которому так мало дела до чужого горя.
— Тут причина ясная: они выбирают Бога, чтоб не преклоняться перед людьми, — разумеется, сами не ведая, как это
в них делается: преклониться пред Богом не так обидно. Из них выходят чрезвычайно горячо верующие — вернее сказать, горячо желающие верить; но желания они
принимают за самую
веру. Из этаких особенно часто бывают под конец разочаровывающиеся. Про господина Версилова я думаю, что
в нем есть и чрезвычайно искренние черты характера. И вообще он меня заинтересовал.
Ольга Николаевна, несмотря на деланно резкий тон, с каким она
приняла известие об участи оскорбившей ее дочери, была внутренне сильно потрясена рассказом графини Аракчеевой. Ее не было
в гостиной — она удалилась
в свою спальню и там перед ликом Того, Кто дал нам святой пример с
верой и упованием переносить земные страдания, коленопреклоненная искала сил перенести и этот удар не балующей ее счастливыми днями судьбы.
— «Оттого, говорят, что на вас дьявол снисшел!» — «Но отчего же, говорю, на нас, разумом светлейших, а не на вас, во мраке пребывающих?» «Оттого, говорят, что мы живем по старой
вере, а вы
приняли новшества», — и хоть режь их ножом, ни один с этого не сойдет… И как ведь это вышло: где нет раскола промеж народа, там и духа его нет; а где он есть — православные ли, единоверцы ли, все
в нем заражены и очумлены… и который здоров еще, то жди, что и он будет болен!
Пусть
примет он на
веру слова"мальчика без штанов": у нас дома занятнее, и с доверием возвратится
в дом свой, чтобы занять соответствующее место
в представлении той загадочной драмы, о которой нельзя даже сказать, началась она или нет.
Вот он и бежал; старую
веру, слышь,
принял, да потом нашими благоприятелями и уставлен к нам пастырем! И ума-то даже хитрого не имел, да, видно, по этой причине и полюбился нашим милостивцам, что на нем подозренья держать было нельзя; весь он был
в их руках.
24 января 1878 года молодая девушка
Вера Засулич явилась к Трепову
в качестве просительницы и
в тот момент, когда он
принимал от нее бумагу, выстрелила
в него из револьвера и ранила.
По-видимому, он не так легко, как отец и старший брат,
принимал на
веру россказни о свойствах «знамени», и та обязательность, с которою последние принимались
в родной семье, сильно смущала его.
Веру в бессмертие нельзя
принять от кого-нибудь, нельзя себя заставить верить
в бессмертие. Чтобы была
вера в бессмертие, надо понимать свою жизнь
в том,
в чем она бессмертна.
Самоуверенность, с какою обыкновенно изрекал свои приговоры Ардалион Полояров, показывала, что он давно уже привык почитать себя каким-то избранником, гением, оракулом, пророком, вещания которого решительны и непогрешимы; он до такой степени был уже избалован безусловным вниманием, уважением и
верою в его слова, что требовал от всех и каждого почтительного благоговения к своей особе,
принимая его
в смысле необходимо-достодолжной дани.
Я забывал все плохое, что видел
в этих учителях жизни, чувствовал только их спокойное упорство, за которым — мне казалось — скрыта непоколебимая
вера учителей
в свою правду, готовность
принять за правду все муки.